Дюбуа → Котва: цельная картина

Сопоставление этих двух авторов не сводится к «влиянию» или «преемственности»: Котва нигде не ссылается на Дюбуа и, вероятно, не держал его книги в руках. Но когда кладёшь их тексты рядом, обнаруживается нечто более интересное — одна и та же конструкция, описанная на двух языках. Дюбуа даёт клиническую феноменологию психоневроза и предлагает рациональную терапию; Котва подводит под эту феноменологию нейрофизиологический фундамент, встраивает её в эволюционную рамку и превращает её ключевое понятие из личного таланта в профессиональную компетенцию. Ниже — сквозная линия, в которой каждый тезис Дюбуа находит у Котвы своё продолжение.

Первый тезис Дюбуа — о двусторонности: ни один соматический процесс не протекает без психических реакций, и обратно — соматическая болезнь видоизменяет психические функции «также и непосредственно, соматическим же путём». Тело и душа, по Дюбуа, связаны двумя каналами, психологическим и физиологическим, и эта двусторонность не патология, а условие человеческого существования. Котва начинает с того же — с дефиниции: психосоматика «состоит из двух корней: „психо“ — душа и „сома“ — тело». Но он же сразу расширяет рамку: если Дюбуа говорит о психосоматике как о механизме, то Котва добавляет к ней психогигиену и психопрофилактику — обратное движение, влияние тела на душевное состояние. Для Дюбуа важно, что болезнь тела отзывается в душе; для Котвы столь же важно, что забота о теле и образ жизни формируют душевный склад. Двусторонность у Дюбуа описана; у Котвы она становится программой: «изучение психологии — это психогигиена и психопрофилактика, как важные признаки культуры», и рядом — «возможность более полного раскрытия своих талантов и способностей». Между этими двумя полюсами, замечает Котва, лежит целый спектр благотворных эффектов — и это ровно тот спектр, который Дюбуа описывает как переход от болезни к здоровью.

Второй тезис — о «малейших душевных движениях»: сердце, дыхание, сосуды, железы, мимическая мускулатура участвуют в них, и реакция наступает даже тогда, когда наше «Я» не уделило душевному процессу никакого внимания. Здесь Дюбуа описывает результат, Котва — аппарат, который этот результат производит. Психика, по Котве, есть «свойство мозга отражать, воспринимать с помощью органов чувств окружающую действительность и управлять своим поведением и всей жизнью в целом», а мозг ежесекундно совершает анализ и синтез информации, сопоставление новых данных с наличными и с актуальными потребностями. То, что у Дюбуа звучит как клиническое наблюдение (пациент не замечает, а тело реагирует), у Котвы получает объяснение: реакции идут на уровне, который не доходит до сознания, потому что аппарат работает быстрее и глубже, чем рефлексия. И тут же Котва даёт определение, которое почти дословно совпадает с дюбуаевским описанием аффекта: «кратковременная, бурно протекающая, чрезвычайно сильная эмоция, сопровождающаяся двигательными и вегетативными вспышками, сужением сознания». Дюбуа говорил, что аффект «совершенно спутывает» человека и «лишает всякой логики»; «сужение сознания» — это и есть та спутанность, только названная физиологически.

Третий тезис — о силе представления: «представление… какого-нибудь ощущения непреодолимо вызывает соответствующее ощущение, обусловливает соответствующий поступок, если только противное представление не препятствует автоматической реакции». Это, пожалуй, самый прямой стык. У Котвы та же мысль стоит на павловском фундаменте второй сигнальной системы: «слово в качестве условного раздражителя, знака, не имеющего реального физического содержания, но являющегося символом предметов и явлений материального мира, становится сильным стимулом». Павловское «слово — сигнал сигналов» у Котвы развёрнуто в бытовой иллюстрации: разговор о лимоне, а наутро после пьянки — о водке, вызывает отвращение, «но не предъявлено никаким предметом, а только нашим воображением». Дюбуа: представление вызывает ощущение. Котва: слово-раздражитель вызывает вегетативную реакцию без реального предмета. Это одно и то же явление, описанное с двух сторон — клинической и физиологической; и там и здесь вывод один: человек реагирует не на мир, а на свою модель мира, и модель эта может быть произвольной.

Четвёртый тезис — о заколдованном круге. Дюбуа описывает его как психологическую спираль: констатирование расстройства вызывает аффект, аффект — физиологические реакции, реакции — новые опасения, и «если разум не обрывает этой взаимной игры… развивается стойкий и часто неизлечимый психоневроз». У Котвы для этого механизма есть точное имя — доминанта: «очаг повышенной возбудимости, вызывающий торможение более слабых очагов возбуждения». И дальше — самое важное: «появление длительно не затухающих очагов доминантного возбуждения может стать причиной различных душевных заболеваний. Подобного рода застойные очаги патологического возбуждения наблюдал И. П. Павлов». «Застойный очаг патологического возбуждения» — это и есть дюбуаевская роковая спираль, названная нейрофизиологически: очаг, который притягивает к себе раздражители, усиливается за их счёт и сам себя подпитывает. Дюбуа видит в этом психологическую ловушку, Котва — физиологический механизм; но ловушка и механизм — одно. Отсюда и общая для обоих клиническая картина: пациент, который говорит «Я всё понимаю, но ничего поделать не могу». У Котвы эта фраза вынесена как типовая: «Умом понимаю». То, что Дюбуа называет разрывом между знанием и аффектом, Котва называет невольными движениями «разного уровня — от спинно-мозговых до ментальных», которые вызывают тревогу.

Пятый тезис — о двух выходах: либо устранить соматическое расстройство, либо «успокаивающим образом воздействовать непосредственно на душу». Здесь линия Дюбуа → Котва становится почти генеалогической. Котва описывает советскую психотерапию как систему из двух методов: «рациональная, или объяснительная, и гипнотерапия». И добавляет: «рационально-объяснительная в настоящее время представлена когнитивно-поведенческой психотерапией». Это прямая линия преемственности — от рациональной терапии Дюбуа через советскую объяснительную школу к КПТ. Дюбуа стоит у её истока: он первый сказал, что пациента можно лечить разъяснением, что ложное представление заменяется истинным, что слово — инструмент. Второй путь, внушение, у Котвы тоже на месте — гипнотерапия в санаториях и клиниках неврозов; и принцип тот же, что у Дюбуа с его «простыми внушениями» и «coups du théâtre»: воздействие на душу в обход разума. Показательно, что оба отводят внушению второе место, а первенство — разъяснению: у Дюбуа «если оставить в стороне простое внушение, то единственным орудием врача является его ясный рассудок», у Котвы рациональная терапия описана первой и как основная.

Шестой тезис — о типах: истерия как болезнь «одних только представлений, самовнушений», неврастения как сходное состояние, гипохондрия как наклонность «с тревогой контролировать все свои ощущения». Котва даёт этим типам павловскую реинтерпретацию через сигнальные системы: истерия присуща тем, у кого «доминирует первая сигнальная система», психастения — тем, у кого «вторая сигнальная система превалирует над первой», неврастения — «человек среднего типа, в котором нарушаются процессы возбуждения и торможения». Здесь между ними возникает продуктивное расхождение. У Дюбуа истерия — болезнь представлений, то есть этиология чисто психологическая: убедите истеричку, что её представления ложны, и болезнь уйдёт. У Котвы истерия — конституционально-физиологическая данность: у такого человека чувственная система сильнее понятийной, слово до него доходит хуже, и одна рациональная техника тут не сработает. Это не отменяет Дюбуа, но существенно корректирует его терапевтический оптимизм: то, что для одного пациента — убеждение, для другого — физиология, и дар убеждения должен уметь различать эти случаи.

Седьмой тезис — о разуме против аффекта: «против страха существует единственное целебное средство — это уразумение отсутствия опасности». И здесь — главный сдвиг. У Дюбуа невроз есть то, что разум должен оборвать; невроз — враг, которого врач изгоняет. У Котвы невроз — то, что нужно пройти: «невроз — функциональное, а значит, обратимое расстройство»; «гибкая нервная система не даёт невроза, а ригидная приводит к нему»; «это не безысходное страдание человека, а прекрасная возможность роста и развития нервной системы»; «невроз — не дезадаптация, а сложный необходимый процесс адаптации»; «не поломка, а плановое обновление системы». Дюбуа: «стойкий и часто неизлечимый психоневроз». Котва: этап, который природа дала человеку «для совершенствования нервной системы, для дальнейшего эволюционного развития». Это сдвиг от медицинской модели «болезнь → лечение» к эволюционно-психологической «кризис → рост». Но при этом Котва не отказывается от дюбуаевского пафоса разумности: «индивид, имеющий хоть слабую, хоть сильную нервную систему, может сознательно и эмоционально уравновесить свои процессы реагирования так, что раздражители не будут вызывать у него болевых ощущений». «Сознательно и эмоционально уравновесить» — это и есть дюбуаевское уразумение, только с оговоркой: одного уразумения мало, нужна тренировка нервной системы.

Восьмой тезис — о воспитании и изменении «Mentalität»: «профилактика и лечение психопатий требуют прежде всего воспитания… изменить воззрения человека, его „Mentalität“, если только он убеждается, что это делается в его интересах». Здесь у Котвы — самое серьёзное уточнение, и оно касается самого слова. Дюбуа употребляет «Mentalität» как синоним воззрений — того, что меняется разъяснением; иначе вся его программа не имела бы смысла. Котва же, разбирая словарные дефиниции, разводит два понятия, которые в русской традиции противопоставлены: менталитет — дорефлексивный, коллективный, основанный на переживании, и мировоззрение — рефлексивное, личное, основанное на знании («в менталитете ведущая роль принадлежит переживанию, в мировоззрении — знанию»). Но Котва не принимает это противопоставление: он переопределяет менталитет, отождествляя его с самосознанием — «три фактора, которые создают уникальный менталитет человека, т. е. самосознание конкретного индивида». Менталитет у него складывается из врождённых свойств, социального влияния и самовоспитания, а проявляется — и это ваша формула, которая всё замыкает — в убеждениях, как «мозаика убеждений, созданных всей жизнью: знания и верования». И вот тут противопоставление снимается: если менталитет проявляется в убеждениях, а вся психокоррекция направлена на исправление убеждений, то Дюбуа и Котва работают с одним и тем же материалом. Разница лишь в том, что Дюбуа принимал этот материал за однородный — за знания, которые можно проверить и заменить, — тогда как у Котвы мозаика состоит из двух слоёв: знаний и верований, и верование держится не на аргументе, а на всей жизни. Отсюда — тот пациент, который «всё понимает» (знание) и «ничего не может поделать» (верование). Дюбуа работал с одним слоем мозаики и принимал его за всю мозаику; Котва показывает, почему этого недостаточно, — но не отменяет задачу, а уточняет её: «работа психолога предстоит с менталитетом, мировоззрением, картинной мира».

Девятый тезис — и здесь происходит самое точное совпадение. Дюбуа: «этим успехом врач обязан своему дару убеждения». Это не моя реконструкция — это его формула, и в ней «дар» означает нечто данное, врождённое или наития, что можно отшлифовать, но нельзя выучить. Котва берёт то же слово и расколдовывает его: дар убеждения складывается из знания предмета психологического воздействия, умения работать с убеждениями и навыка делать это искусно. Триада «знание — умение — навык» есть не что иное, как разложение дюбуаевского «дара» на составные части. И это тот же ход, который Котва проделывает с неврозом (из «болезни» — в «этап развития») и с менталитетом (из узкого словарного концепта — в широкое самосознание): демистификация и перевод в развитие. «Дар» перестаёт быть тайной и становится компетенцией — а значит, ему можно учить. У Дюбуа дар убеждения — личная способность, которой врач расплачивается за успех; у Котвы — профессиональный стандарт, который можно и должно сформировать.

И отсюда — десятый, итоговый тезис, который у Дюбуа только намечен, а у Котвы становится прямым следствием. Дюбуа честно фиксирует, что успех не всегда полон: «мне часто удавалось избавлять даже тяжёлых гипохондриков от какого-нибудь бредового представления, и если даже в большинстве случаев оно замещалось другим, то всё-таки здесь нельзя отрицать известного успеха». Мозаика перекладывает фрагменты знания, но ядро-верование остаётся и притягивает к себе новые фрагменты. Дюбуа объясняет это «стойкостью психоневроза»; Котва — двойным образом: со стороны пациента верование держится на всей мозаике, и слово сдвигает лишь её часть; со стороны психолога «дар» может быть не отработан до конца — не хватает либо знания предмета (психолог не видит, с каким слоем мозаики работает), либо умения (не отличает знание от верования), либо навыка (не натренировал искусство дозировать воздействие — ср. дюбуаевское «как далеко он должен заходить»). То есть неудача терапии — не приговор пациенту, а указание на неполноту компетенции терапевта. Это сильнейший сдвиг по отношению к Дюбуа: у него неудача есть свойство болезни, у Котвы — сигнал, что дар ещё не сложился в полную триаду.

Цельная картина получается такой. Дюбуа описывает человека как систему, в которой тело и душа взаимно отражаются, представление производит ощущение, аффект замыкается в спираль, а разум способен эту спираль оборвать — если у врача есть дар убеждения. Котва принимает всё это, но делает три вещи, которых у Дюбуа нет. Во-первых, он находит физиологический субстрат каждому звену: второй сигнальной системе — силу слова, доминанте — заколдованный круг, сигнальным системам — типы неврозов, десенсибилизации — механизм привыкания. Во-вторых, он переводит статику в динамику: невроз из болезни становится этапом, менталитет из ярлыка — самосознанием, дар из тайны — триадой. В-третьих, он переносит центр тяжести с пациента на терапевта: у Дюбуа вопрос «почему пациент не поддаётся?», у Котвы — «что в компетенции психолога не сложилось?». И при этом оба сходятся в главном: человек реагирует не на мир, а на свою модель мира; эта модель — мозаика убеждений; и работа с ней — не насилие над личностью, а воспитание, обучение и тренировка. Дюбуа сказал бы: «убедите — и менталитет изменится». Котва добавляет: «убеждение — лишь один из инструментов; чтобы сдвинуть мозаику, нужно знать, из чего она сделана, уметь отличить знание от верования и натренировать искусство прикасаться к ней ровно настолько, насколько нужно». Дюбуа открыл, что слово лечит; Котва показал, как сделать так, чтобы лечило не случайное слово, а слово, сказанное с знанием, умением и навыком.